Светлана Эпель, 20.08.1983

Цветочки на кончиках его ресниц смахивают на многолетние звёзды, светятся тускло и серебрятся, настоящие фонарики. Мой мальчик смахивает светлячков с глаз, кружится-кружится и не двигается совсем. Лэндон ласково берёт меня за руку и притягивает к себе, на самом деле молчит, но я всё равно прислушиваюсь. Я пою в такт его сердцебиению, прикладываю ладошку к месту, где живут чувства и боль, и шепчу о том, чтобы горе испарилось, пропало или просто улетело. А парень шепчет о том, что горе-это дождь, дождь, спустившийся с небес, задевший каждого, дождь, плачущий о том, что он и есть беда. Я соглашаюсь и молчу следом.

В покоях царил полумрак, пахло благовониями и скрипящими половицами. Вдруг на
одном из балконов мелькнул белый лоскуток. Так странно – в столь поздний час, в этой
половине замка, в полном одиночестве на балконе сидела девочка. Волосы ее, заботливо
причесанные перед сном, но уже растрепавшиеся, чуть-чуть кудрявились, в них, послушная
любому дуновению ветра, танцевала алая шелковая лента.
Кто бы мог подумать, что такой покой может снизойти на человека только оттого, что
где-то на деревянном балконе холодной безлунной ночью сидит одинокий ребенок с алой
шелковой лентой, едва поблескивающей в темноте.
Красота неуловима, давно потеряна и вообще ее не бывает, но с того момента она
застряла внутри меня таким ярким осколком, что я почти назвал бы это предчувствием. На
однотипной равнине всех человеческих жизней, я бы назвал это робким предчувствием гор.